«Грозит заражением крови». Женщину с замершей беременностью направили на аборт, но врач сказала, что это грех

Аборт — слово, которое в общественном сознании до сих пор звучит как приговор. На него накладывают моральные, религиозные, политические смыслы. Его используют как оружие в спорах о нравственности. Но есть одна тема, о которой не принято говорить в патетических проповедях и резких лозунгах: аборт при желанной беременности. Вот что пишет журналистка из VLADIVOSTOK1.RU об этом в своей колонке.

Это был не тайный поход в клинику «исправить ошибку», а вынужденная операция, когда женщина месяцами мечтала увидеть две полоски — и видит. А потом ей говорят: «Плод не визуализируется. Это анэмбриония. Вам нужно прервать беременность, иначе будет заражение крови».

Мы с мужем готовились к беременности по всем правилам: бросили вредные привычки за год до попыток, сдали анализы, сделали прививки, рассчитали овуляцию. Наша история могла бы стать иллюстрацией к статье о планировании ребенка.

В конце августа тест был отрицательным, цикл снова сдвинулся, живот тянуло. Мы махнули рукой на всё и поехали в другой город на фестиваль, где выпили по коктейлю. «Последний алкогольный выдох перед тремя трезвыми годами», — решили мы. На следующий день меня стошнило, и я подумала, что просто отравилась.

Но через неделю тест показал две полоски. А еще через три стало ясно, что внутри меня нет жизни, а есть нечто, что может меня убить. Моя родная поликлиника запустила квест под названием «вытащить из меня пустое плодное яйцо, пока оно не разложилось».

Важно помнить, что абортирование в случае с анэмбрионией — это не про убийство и не про выбор, это не моральная драма, а медицинская необходимость. И если ты в здравом уме и хочешь жить, то вариантов немного — таблетки, выскабливание или вакуум. Причем вакуум чаще делают только за деньги, а таблетки подходят лишь на самых ранних сроках.

До госпитализации я почти молилась на вакуум. Представляла, как захожу в клинику, бросаю пачку денег на стол и требую: «Только вакуум, и обязательно под наркозом!» Но реальность быстро остудила мой запал. По ОМС мне положено было выскабливание под полным наркозом. И эта пугающая, почти чудовищная по звучанию процедура на деле оказалась не таким уж страшным зверем.

Медицина, надо признать, шагнула далеко вперед. Нельзя сказать, что операция — прогулка среди роз, она всё еще несет риски. Но факт остается фактом: после нее можно забеременеть снова. Обычно врачи советуют подождать три-шесть месяцев — и можно пробовать.

Честно говоря, я боялась куда больше, чем следовало. Ты приходишь в больницу, лучше в роддом или специальное отделение, а не в многопрофильную больницу (это мнение сразу нескольких женщин, прошедших через это не раз), переодеваешься в длинную больничную рубаху, идешь в операционную без белья, укладываешься в кресло в ту самую позу, знакомую каждой, — «попу поближе ко мне». Всё тело мелко дрожит как осиновый лист, а ты даже не замечаешь, как тебе вводят наркоз, надевают маску. Возможно, ты успеешь бросить пару слов врачам — и вдруг… уже просыпаешься в палате. Всё позади.

Скорее всего, у тебя будет заложен нос — от слез — и ноющая боль внизу живота. Тебе дадут обезболивающее, при необходимости укол. Ты услышишь голоса соседок; может быть, кто-то будет тихо плакать.

И в этот момент ты поймешь: ты справилась. Самое страшное уже завершилось. Дальше — осмотр врача, контрольное УЗИ, антибиотики; возможно, еще какие-то препараты или физиопроцедуры. И ты сама удивишься, как быстро вернешься в норму, как снова начнешь думать о будущем.

Потому что ты сильная. Ты смелая. И всё у тебя обязательно будет хорошо.

Жизнь после аборта

Аборт. Когда-то это слово звучало пугающе, будто отдаленный грохот грозы в ясный день. Теперь оно часть моей реальности, моих будней и мыслей. Я повторяю его мысленно снова и снова, будто стираю ржавое пятно с души, будто оправдываюсь перед собой и кем-то еще невидимым.

Я сделала аборт. По-настоящему, сознательно. От своего мужа. Ждала этого дня, отсчитывала недели, почти завороженно мечтала о моменте, когда моя такая желанная беременность будет искусственно остановлена. Звучит как кощунство — но я ждала облегчения.

Анэмбриония. Пузырный занос. Замершая беременность. Подумать только: еще недавно эти слова были просто набором слогов, чужим медицинским жаргоном. А теперь — словно клеймо, выжженное на коже.

Да, я могу изображать стойкость. Говорить напуганным женщинам в палате: «Это просто бета-тест материнства. Следующая попытка будет удачной». Могу утешать, приобнимать, объяснять. Но внутри всё равно тише, чем прежде. Там пусто.

И самое удивительное — я поняла, что общество тайно ждет от женщины истерики, траура, разорванных в рыданиях рук. Как будто велено рыдать, не меньше. А я… не стала. Два дня — да. Слёзы, темнота, закрытые шторы. А потом я просто встала, раздвинула их — и впустила свет.

«Ты обязана горевать. Так надо», — услышала я буквально через несколько часов после операции. А я… была рада.

Рада, что всё закончилось. Что во мне не росла жизнь, а лишь пустая оболочка. Когда я осторожно призналась, что благодарна судьбе именно за анэмбрионию, а не за гибель уже сформировавшегося малыша, на меня посмотрели, как на монстра. Но я правда рада. Потому что утрата процесса легче, чем утрата ребенка.

«Тебе надо выплакать малыша», — сказали мне.

«Его не было», — ответила я.

И сразу — холод, ехидные взгляды. Это от тех же людей, которые секунду назад хотели меня «спасать». Они не простили, что я не дала им примерить на себя роль подсвеченного героя.

Парадокс: именно в этом моменте я впервые увидела в зеркале циника. Я думала, что размажусь по стене, провалюсь в тоску, стану тенью. А вместо этого — стою. Не рыдаю, не корчусь в отчаянии, а двигаюсь дальше.

Мы все переживаем утрату по-своему. Мне позволили выплакать свое дома — и теперь я учусь принимать чужую радость как лекарство от собственной боли.

И я верю, что однажды во мне снова зародится жизнь. Сердце моего будущего ребенка, плоть от плоти моей и мужа, будет биться долго — пока меня уже не будет рядом.

Пожалуйста.

Услышь меня, мироздание!